Меню
12+

«СЕВЕРСКАЯ ИНФО» народная онлайн-газета Северского района

09.07.2022 13:07 Суббота
Категория:
Если Вы заметили ошибку в тексте, выделите необходимый фрагмент и нажмите Ctrl Enter. Заранее благодарны!

Лисичанск, Рубежное, Донбасс, Россия - в воспоминаниях русской эмигрантки

С удивительной женщиной мне посчастливилось познакомиться на севере Африки, в тунисском городе Бизерта, незадолго до того, как она скончалась. Анастасия Александровна Ширинская-Манштейн, прожив 97 с небольшим лет, до конца исполнив свой долг перед Родиной, и дождавшись, пока на карте мира вновь появится страна с милым её сердцу названием «Россия», ушла в мир иной — последней из тех, кто оказался в 1920 году на древней земле Карфагена.

Указом Президента Российской Федерации Анастасия Александровна Ширинская-Манштейн награждена орденом Дружбы. За многолетнюю подвижническую деятельность Русская Православная Церковь наградила её орденами равноапостольной княгини Ольги и Сергия Радонежского. Русское географическое общество вручило Ширинской-Манштейн медаль Литке, а командование ВМФ — медаль «300 лет Российскому флоту». Анастасия Александровна — единственная женщина, которую Санкт-Петербургское Морское Собрание наградило орденом «За заслуги». Её именем названа улица в Кронштадте, а в тунисском городе Бизерта – одна из городских площадей…

Не в последнюю очередь благодаря Анастасии Александровне сбылись пророческие слова контр-адмирала Александра Ивановича Тихменева о том, что Бизерта будет служить местом паломничества будущих поколений россиян.

-У меня часто в гостях бывают русские туристы, — признавалась Анастасия Александровна Ширинская-Манштейн, — иной раз целые делегации навещают, из самых разных городов России. Приезжают, расспрашивают, рассказывают хорошие новости, оставляют деньги на церковь, на содержание могил русских моряков на бизертском кладбище. Всё больше и больше русских людей приезжает в Тунис, чтобы найти следы своей Истории, Истории Великой России. Это, я считаю, добрый знак!

Крах империи

Руины величественного Карфагена — обязательный объект посещений туристов — лежат в окрестностях столицы Туниса, всего в 15 километрах. Когда-то здесь находился один из величайших городов-государств Средиземноморья, тот самый, который за 300 лет до Рождества Христова боролся с Великим Римом и чуть не сокрушил эту мощную империю. По словам римского историка Тита Ливия, «за этой борьбой сильнейших на земле народов следили все племена и цари». Это была «война на уничтожение». Римский сенатор и известный полководец Катон Старший любое свое выступление — о выборах в сенат ли, о ценах ли на овощи на римском рынке, — заканчивал неизменно одной и той же фразой, дошедшей до наших дней: «А кроме того, я считаю, что Карфаген должен быть разрушен!».

В течение трех лет римляне вели осаду ненавистного города. В конце концов, в 146 году до нашей эры, им удалось пробить стену. После шести ужасных дней боя сдались около 5 тысяч изнуренных голодом карфагенян, прятавшихся в укрепленной цитадели на вершине холма. Остальные, не желая быть казненными или оказаться в рабстве, закрылись в храме и подожгли его. Зарево пожаров бушевало семнадцать дней. Римляне разграбили и разрушили город. Улицы и площади вспахали тяжелыми плугами, бросая в землю соль, чтобы на этом месте даже трава не росла. Сципион Эмилиан, чьи войска штурмовали Карфаген, плакал, глядя на то, как гибнет самый богатый и влиятельный город древности.

Камни крепостных стен и зданий послужили материалом для строительства города Туниса, новой столицы римских владений в Африке. Мрамор и гранит, когда-то украшавшие Карфаген, были позже вывезены и использованы для строительства соборов в Италии. Но до сих пор археологи под слоем земли и золы того страшного пожара находят целые кварталы древнего города.

Вот так же мощная, казалось бы, и великая Российская империя, не дававшая покоя то Англии, то Франции, то Германии, то всем вместе, рухнула в 1917-м году в небытие, как подкошенный могучий дуб. И осколки этой империи мы и сегодня находим по всему миру.

«В Тунисе две достопримечательности – я и руины Карфагена» — любила шутить при жизни Анастасия Александровна Ширинская-Манштейн. Она – тоже осколок той России, которую мы потеряли в 17-м…

Мы сидели в её кабинете, где на стенах висели портреты Николая ІІ, членов царской семьи, старинные иконы, книги, на переплетах которых еще ижицы и яти, макет броненосца «Георгий Победоносец». Удивительная женщина! Несмотря на возраст, у неё была великолепная аристократичная осанка, гордо поднятая голова, седые волосы тщательно уложены, на шее — ожерелье. Но главное — сколько преданности, сколько любви к своей Родине в её словах!

На прощанье Анастасия Александровна подарила мне свою книгу воспоминаний «Бизерта. Последняя стоянка», изданную в 2006 году в Санкт-Петербурге тиражом 1000 экз., и ставшую сегодня в России библиографической редкостью. Это — и семейная хроника, в которой поэтические картины раннего детства, проведенного в фамильном поместье Рубежное на Донбассе, переплетаются с трагическими картинами Гражданской войны; и рассказ о жизни русской эмиграции в Тунисе, о людях, «которые понесли Россию в себе». Откроем эту книгу.

«ПАМЯТЬ ЕЩЕ ЖИВЕТ, ЕЩЕ МОЖНО СПАСТИ ПРОШЛОЕ ОТ ЗАБВЕНИЯ!»

Рубежное. Детство

«Я родилась 23 августа 1912 году в родовом имении моих прадедов, около – тогда еще села – Лисичанска. Потом мы жили на Балтике, переезжая из порта в порт, меняли меблированные квартиры, и, даже если жизнь была полна интереса и новых впечатлений, я знала, что летом мы вернемся домой в Рубежное, где мне все было знакомо, где все было свое, где всех я знала…»

«Рубежное навсегда останется для меня Россией – той, которую я люблю: белый дом с колоннами и множеством окон, открывающихся в парк, запах сирени и черемухи, песнь соловья и хор лягушек, поднимающийся с Донца в тихие летние вечера».

«Там, у Донца, дом, вероятно, давно уже не существует. Но он живет еще в Бизерте на фотографиях в дубовых рамках, которые папа сам для меня сделал. Для всех – это лишь фасад на пожелтевшем картоне, и только лишь одна я могу распахнуть двери и войти в этот дом».

«Хозяева Рубежного, предки моего отца с материнской стороны, мне известны лучше других. Их имена связаны с судьбой одного из самых промышленных районов России — Донецкого бассейна. Это совсем недавняя история, так как местность начала активно заселяться только во второй половине XVIII века.

Столетиями между Днепром и Доном только ветер гулял по степи да азиатские орды прокатывались по бескрайним просторам, разрушая Киевскую Русь и угрожая Западу.

Еще в первой половине XVIII века эти богатые земли были пустынны. Там и тут только редкие казачьи станицы да иногда огни цыганских таборов.

Экспедиции геологов, направленные Берг-коллегией Санкт-Петербурга для поиска полезных ископаемых в бассейне Донца, открыли месторождения каменной соли. Этим объясняется быстрое развитие города-крепости Бахмут. Однако очень редкие земледельцы отваживались селиться здесь из-за постоянной угрозы нападения крымских татар: грабежи, истребление мужчин, продажа в рабство женщин и детей были обычным явлением в этих краях.

Только энергичные правительственные меры могли изменить ситуацию. В 1753 году императрица Елизавета Петровна, опираясь на декреты Сената от 29 марта, 1 апреля и 29 мая, предложила двум сербским полкам, укрывавшимся в Австрии от турок, обосноваться на этих пустынных землях, которые стали называться Славяно-Сербией. Два полка вскоре слились в единый Бахмутский гусарский полк, состоящий из 16 рот. Обжитые ими места именовались по номерам рот — отсюда эти долго непонятные мне названия поселков: Первая Рота, Вторая Рота… Пятая Рота стала затем селом Привольным, там родилась моя сестра Шура.

Военнослужащие получали землю, которую должны были возделывать и защищать. Таким образом, в 1755 году майор Рашкович основал Рубежное в расположении Третьей Роты. Название произошло от слова "рубеж", которым являлась балка, разделявшая два казачьих поселка — Боровское и Краснянка…».

«Семью Рашковичей и их четырех дочерей все хорошо знали. Майор стал полковником, но все так же деятельно занимался своими поместьями, что не мешало ему внимательно следить за поисками месторождений каменного угля. Он часто принимал надворного советника Аврамова, который совместно с губернатором Екатеринослава В. В. Коховским наметил целую программу поисков в Донецком бассейне. И вот в 1792 году на земле казенного села Верхнее, в урочище Лисичья балка, Аврамов нашел самое значительное, как по размерам, так и по качеству, месторождение угля в бассейне Северского Донца.

В 1795 году полковник Рашкович присутствует на торжественном открытии первой угольной шахты в Донбассе. Это — первая угольная шахта России! Вокруг Рубежного начинается промышленная разработка каменного угля, что очень способствует быстрому развитию экономики юга России.

"Вновь созданный Черноморский флот, возникшие береговые крепости и новые порты на Черном море — Севастополь, Николаев, Херсон, Одесса — предъявляли все больший спрос на топливо, вооружение, изделия из металла. В повестку дня был поставлен вопрос о создании в этих краях топливно-энергетической базы юга России", — писал В. И. Подов в книге "У истоков Донца".

Указ Екатерины II от 14 ноября 1795 года вошел в историю под названием "Об устроении литейного завода в Донецком уезде на речке Лугани и об учреждении ломки найденного в той стране каменного угля". Это также дата рождения городов Луганска и Лисичанска.

В голой степи, на открытом всем ветрам холме, возле балки Лисичьей, используя камень-известняк, хворост и глину, шахтеры сами себе построили землянки и бараки. Вскоре заготовка строительных материалов и постройка домов начались и на казенные средства. Уже в ноябре 1797 года смотритель рудника Адам Смит мог доложить директору завода К. Госкойну, что он перевел всех мастеровых из Третьей Роты в новые казармы в "Лисичьем буераке, где им будет тепло и удобно". Так был заложен первый в стране шахтерский поселок — будущий Лисичанск…».

«Родившись в Рубежном, я унаследовала эту любовь к очарованному краю — богатство, которого никто не может меня лишить, силу, позволившую мне пережить много трудностей, никогда не чувствуя себя обделенной судьбой…»

Родители

«1 сентября 1902 года Александр Манштейн становится кадетом Морского корпуса в Санкт-Петербурге, первым моряком в долгой череде Манштейнов – офицеров Русской армии, служивших России со времен Петра Великого…»

«Действительная служба в императорском флоте России для Александра Сергеевича Манштейна началась весной 1909 года: 27 апреля он получил назначение на «Геок-Тепе» — судно службы связи в составе Каспийской флотилии.

Почти в это же время Зоя Николаевна Доронина, моя будущая мама, приехала из Петербурга к своему двоюродному брату Володе Сорокину, морскому врачу на «Геок-Тепе».

Они не могли не встретиться в тесном морском кругу у границ Персии, где практически все друг друга знали.

Это был тот случай, когда стечение обстоятельств предопределяет будущее. Мои родители венчались весной 1910 года. Главе семьи не исполнилось и 22 лет; даже требуемые по уставу усы еще не отросли!..»

«В 1914 году мой отец был переведен в Ревель; 1 августа он принял командование «Невкой» — посыльным судном службы связи между Ревелем и Гельсингфорсом… Надо сказать, что мои родители не имели личного состояния и жили на скромный доход молодого офицера. Потом я узнаю из папиного «послужного списка», что он получал 920 рублей в год и в графе «недвижимое имущество» стояло – «не имеет»… Конечно, я не могла в то время отдавать себе отчет в опасности, которой подвергался папа, постоянно находясь в море; угроза нападения германского флота, минные поля, зимние штормы Балтики – все это мало что для меня означало. И тем не менее война 1914 года была «моя война».

Революция

«Февраль 1917 года!

Мне ещё нет и пяти лет, а уже безвозвратно ушло мое безмятежное, радостное детство. Три последующих года, страшные годы революции, остались в моей памяти годами полного уничтожения всего того, что еще так недавно составляло нашу жизнь. «Все закрутилось», — запомнит детский ум. «Закрутилось» в каком-то безостановочном движении, и уже привычными казались поспешные отъезды неизвестно куда и тяжелые скитания по неизвестным дорогам».

«Февральская революция полностью изменила нашу жизнь. Вспоминая сейчас далекое прошлое, я думаю, что жизнь моя состоит из двух частей: до 1917 года и после. Конечно, для меня, маленького ребенка, эта перемена не могла быть очень заметной: скорее все стало «не как раньше». Но для моих родителей перемена была полная и резко ощутимая. Русский Императорский флот пострадал первым, и очень сурово».

«А война продолжалась, в то время как все устои рушились! Как найти свой путь в полном хаосе? Само чувство долга колебалось перед выбором.

Но для моего отца, с его пренебрежением к материальным лишениям, с его призрением к приспособленцам, с его верностью присяге, путь был только один – все другие были неприемлемы. Ни опасность, ни «новые веяния» не смогут сломить его веру в полноценность того, чему он присягал, и его имя останется в памяти моряков… Когда уже офицеры были отстранены и корабли находились в руках революционных комитетов, матросы с «Невки» приходили нас предупредить: «Не надо, чтобы господин командир был этой ночью дома. За ним придут».

«В феврале 1918 года немецкая армия заняла Ревель… Очень скоро русские офицеры были интернированы. Мы с мамой ходили носить папе еду; в большом зале стояли кровати, одна рядом с другой, как в госпитале…»

«В этом 1918 году, страшном для всех, мои родители тяжело пережили убийство царской семьи. В ночь с 17 на 18 июля вся семья была замучена в подвале Ипатьевского дома в Екатеринбурге. Первый раз в жизни я видела, что мама плачет: «Несчастные, — говорила она, — несчастные…» Тогда она еще не знала подробностей зверского убийства. Она вспоминала, что ей случалось иногда видеть в Петербурге этих, теперь замученных детей, а тогда улыбающихся прохожим, простых, приветливых. Казалось, что прошлое России уничтожено! Что России больше нет. Даже маленьким ребенком я понимала, что «все потерялось» вокруг меня».

Гражданская война

«Трудно сказать, как мы жили в течение шести месяцев, пока папа сидел в лагере. Кажется, мама продала все, что было возможно. Я никогда больше не видела на ней ни одной, даже самой скромной драгоценности».

«…Последние июльские дни в Ревеле. Ни поездов, ни почты, ни, конечно, сведений о родных и друзьях. Рубежное! Только там могли бы мы быть у себя… Однажды мама вернулась домой с новостью: формировался поезд-эшелон на Украину, которая объявила свою независимость. Мы чуть его не пропустили: поезд был для «украинцев», а не для «русских». После многих хлопот нам было разрешено ехать как «уроженцам Украины». Единственным «уроженцем» была я, родившаяся в Лисичанске. Сколько раз впоследствии за границей столкнемся мы с таким же национальным фанатизмом!»

«Когда мы добрались до Рубежного в конце июля, немцев уже больше не было. Большевиков тоже. Мы были на каком-то перепутье, куда еще никто не дошел, и все дышали свободнее. Но как жить?! Денег не хватало. Мужчины решили варить мыло и свечи… Предприятие скоро закончилось, так как папа и Кузен, очень странно одетые, куда-то ушли. Ника ушел раньше. Я поняла сама, что не надо об этом говорить. Они уехали на телеге с сеном до Харькова; никто не знал, как они потом будут пробираться на Кавказ, где, по слухам, организовывалось сопротивление».

«Вскоре большевики появились в Рубежном. В доме оставались одни только женщины, что было менее опасно, хотя угроза существовала, так как убийства помещиков возобновились».

«Весной 1919 года Добровольческая армия одержала ряд побед. К октябрю она завладела всем Крымом с Севастополем и немного позже Украиной… Папа приехал за нами. Дорога к югу была свободна, и мы могли ехать в Новороссийск, где возрождался тяжело пострадавший флот. Корабли приводились в порядок. Труднее было подобрать экипаж из вольноопределяющихся студентов, казаков и всякого сорта людей, часто не имеющих ничего общего с морем. Денег, материала тоже не хватало. Но эта весна 1919 года казалась всем полной надежды!»

Линкор "Екатерина Великая", затоплен большевиками в 1918 году рядом с Новороссийском. Архивное фото.

На Кубани

«О Новороссийске у меня останется одно-единственное воспоминание: ветер! Ветер исключительной силы, метущий улицы, запруженные беженцами. И еще чувство одиночества: мы никого здесь не знали, а папа все время отсутствовал. С экипажем, который ему удалось подобрать, они ремонтировали миноносец «Жаркий». Изобретательный и все умеющий делать, папа работал со всеми сменами, которые менялись».

«Летом мы переехали в Севастополь, но прежде чем покинуть Новороссийск, о котором у меня в памяти останется только ветер и дома, пустые и холодные, как казармы, я, как это бывает только в сказках, очутилась с бабушкой в Геленджике.

Одно только имя – Геленджик! Это для меня весь яркий, солнечный Кавказ с его зелеными склонами гор у самого синего моря. Как всегда, помню только день приезда. Отъезда не было… Как будто какая-то часть меня осталась навсегда в этом маленьком приморском городке, последней ступени беззаботного детства.

Остались красочные, удивительно точные картины. Открытый экипаж, бабушка, вся в белом, с большим кружевным зонтиком, и рядом с ней притихшая от полноты счастья, очарованная девочка. Экипаж катится в горы по крутым тропинкам через серебристые ручьи по забавным деревянным мостикам. Белая дача с большой верандой, где за столом вокруг самовара собирается семья, как в далекие, куда-то исчезнувшие времена. Веселая группа детей каждое утро спускается на пляж по извилистым, заросшим зеленью тропинкам – увлекательное приключение, от которого немного замирает сердце: не выскочит ли кабан из кустарников, не нападут ли «зеленые», которые прячутся в горах?! Как на фотографиях, отдельные, без всякой связи картины».

Крымская эвакуация

«Лето1919 года кончилось. Осень принесла плохие вести. Добровольческая армия после взятия Орла начала отступать… В марте 1920 года был оставлен Кавказ. Крым, связанный с континентом узким перешейком, оставался последним оплотом Белой армии… В Севастополе не думали о будущем. Жили настоящим, но угроза эвакуации чувствовалась».

«Всему миру известны Ватерлоо и Бородино. Все французские школьники читали Виктора Гюго, все русские солдаты пели стихи Лермонтова. Но кто знает Перекоп?

Для большинства неизвестное слово, хотя после наполеоновских войн Франция осталась Францией, а Россия осталась Россией, тогда как падение Перекопа означало конец Русского государства. Люди, которые его защищали, это знали! Они видели собственными глазами истребление всех национальных ценностей страны: уничтожение ее культуры, надругательство над верой, обман крестьянства – и все это под флагом интернационала и «диктатуры пролетариата».

«Несмотря на то, что эвакуация обсуждалась, ее действительность поразила всех своей внезапностью. Когда 28 октября 1920 года в 4 часа утра вышел приказ по флоту об эвакуации Крыма, большинство людей не хотели этому верить».

«Вспоминая об этих последних севастопольских днях, я, как на большой картине, вижу толпы людей, куда-то озабоченно стремящихся. Не помню ни паники, ни страха. Может быть, оттого, что мама умела в самые драматические минуты сохранять и передавать нам, детям, свое спокойствие. А скорее всего, она умела скрывать собственный страх. До последней минуты мы не знали, как уедем. «Жаркий» стоял в доках с разобранными машинами. Папа получил приказ его покинуть и перевести экипаж на «Звонкий». Папиному возмущению не было конца. «И не говорите, что я потерял рассудок! Я моряк! Я не могу бросить свой корабль в городе, в который входит неприятель!»

Пока все грузились, мы сидели дома, а папа упорно добивался в штабе, чтобы миноносец был взят на буксир».

Черное море

«В маленькой папиной каюте мы могли спокойно расположиться на одеялах на полу, не боясь, что на нас наступят. Мы были «у себя», и, несмотря на голые, серой краской выкрашенные металлические переборки, несмотря на тесноту, я почувствовала себя в полной безопасности. Вероятно, оттого, что здесь, более чем где-либо, мы были «у папы». На маленькой письменной доске перед иллюминатором стояла фотография Государя Николая Александровича в белой морской форме; над койкой – большая икона Спасителя».

«Переход по Черному морю оказался исключительно тяжелым. Но, как это не странно, мне кажется, что именно с этих пор зародилась во мне любовь к морю. Никогда не казался мне Божий мир таким беспредельным, как в те далекие дни на маленьком, переполненном народом «Жарком», когда, переступив высокий железный порог каюты, я поднималась по крутому трапу, чтобы взглянуть на кусочек голубого неба».

«Второй трос лопнул! Мы это сразу почувствовали. Невозможно было стоять. Мебель, вещи катались в беспорядочной качке… Мама пережила это со своими тремя детьми, лежа на полу каюты со стальными переборками. А «Жаркий» без действующих машин, без света, беспомощный, остался один в разбушевавшемся море, в то время как громада буксирующего нас «Кронштадта» удалялась в темноте ночи… Когда он заметит, что мы потеряны? Моряки, стараясь удержаться на скользкой палубе, кричали «Кронштадту» вслед. Старший гардемарин Хович звал на помощь, с трудом удерживая рупор. Ветер уносил их отчаянные крики…

И – о чудо! «Кронштадт» нас заметил!

Он возвращался медленно, грузно, разыскивая в бушующих волнах суденышко – маленький миноносец, освещенный только полудюжиной свечек: трудный маневр в штормовую темную ночь, особенно для транспорта его размеров».

«Четыре раза рвались концы, и каждый раз надо было снова искать тонущий «Жаркий». «Кронштадт» перевозил 3000 человек, и очень ограниченное количество угля позволяло ему дойти только до Константинополя. Он не мог терять время. Был отдан приказ переправить экипаж, пассажиров и ценные вещи с «Жаркого» на «Кронштадт». Навсегда запомнилась мне эта пересадка.

Малюсенький «Жаркий», пришвартованный к «Кронштадту». Веревочные штормтрапы, болтающиеся над бушующим морем. Казалось, буря все сорвет, все унесет. Женщины и дети с трудом удерживались на качающейся, залитой водой палубе. Надо было подниматься по высокой вертикальной поверхности борта «Кронштадта».

Константинополь

«Благодаря исключительной организации Врангель смог в одну неделю от 12 до 18 ноября 1920 года перевезти 145 693 человека, из которых 6628 раненых и больных, на 138 военных и торговых судах, русских или иностранных.

За исключением миноносца «Живого», близнеца «Жаркого», потерянного в Черном море, которого, несмотря на поиски, никогда не нашли, все корабли собрались в бухте Мода – сборище, не имевшее примера в истории».

«Эта стоянка в Константинополе позволила «Жаркому» обрести свой привычный вид. Все пассажиры с него сошли, и папа с экипажем работал над сборкой машин. Нам оставалось только ждать; не нами решалась наша судьба. Но каким тяжким было ожидание для тех, кто на перегруженных кораблях был лишен самого элементарного удобства! Как размещались они на «Владимире», большом пассажирском дальневосточном транспорте, который, будучи рассчитанным на 3000 человек, имел на борту 12 000?! Голод, отсутствие гигиены, начинающиеся эпидемии не позволяли долго ждать».

«Франция не отказалась от своих обязательств. Переговоры с представителями Балканских стран позволили высадить армию и штатских: вскоре узнали, что добровольцы будут интернированы в Галлиполи, донские казаки – в Чатальдже около Константинополя, кубанцы – на Лемносе.

Турция, Сербия, Болгария, Румыния и Греция соглашались принять гражданское население. Оставался флот. Адмиралы Дюмениль и де Бон предлагали послать флот в Бизерту (Тунис)…»

«Переход через Средиземное море от Константинополя до Бизерты оказался для нас неожиданной и приятной переменой обстановки. «Великий князь Константин», принадлежащий компании РОПиТ, небольшой, но очень комфортабельный пассажирский пароход, вышел в море одним из первых, погрузив семьи моряков и персонал морского ведомства».

«Иногда «Константин» заходил в порт. Мгновенно множество лодок окружало пароход. Горы халвы, апельсинов, сухого инжира, рахат-лукума, очень белого, — чего только в них не было! Трудно было устоять! Некоторые дамы, у которых оставались еще драгоценности, спускали на веревочке кольцо или браслет, чтобы поднять… килограмм апельсинов.

Через десятки лет можно было еще найти в лавчонках Истанбула вышедшие из моды драгоценности, от которых так веяло старой Россией!»

Русские подводные лодки в порту Бизерты. Архивное фото.

Бизерта

«Одним из первых прибыл пассажирский транспорт «Великий князь Константин» с семьями моряков. Когда, огибая волнолом, он вошел в канал, все способные выбраться из кают пассажиры были на палубе. Мы тоже были там, рядом с мамой, и я думаю, что мы могли бы послужить прекрасной иллюстрацией к статье о бедствиях эмигрантов: измученная молодая женщина – маме было около тридцати лет – в платье, уже давно потерявшем и форму, и цвет, окруженная тремя исхудавшими до крайности девочками».

«Не хватало только папы, но в этот раз мы, по крайней мере, знали, где он. Миноносец «Жаркий», которым он командовал, покинул Константинополь со вторым отрядом флота… Он был на пути к Бизерте.

В душе возрождалась надежда».

«На русских судах сразу же были подняты желтые карантинные флаги – самый верный способ помешать беженцам покинуть корабли. Люди, все потерявшие, пережившие бесчисленные опасности, стоящие обезоруженными перед полной неизвестностью, как могли они думать, что для кого-то представляют угрозу?!»

«Можно сказать, что мы жили в плавучем городе и, насколько я помню, детьми мы не стремились на землю.

Корабль живет своей собственной, таинственной жизнью; мы умели исчезать с глаз взрослых довольно легко, несмотря, казалось бы, на ограниченное водой пространство. В январе «Константин» был возвращен его компании и морские семьи могли вернуться на корабли своих отцов».

«Вне сомнения, появление целой эскадры, где на военных кораблях женщины и дети были, как у себя дома, стало необычным событием для жителей маленького городка, которые смотрели на это зрелище с интересом и даже с симпатией. Для нас же после всего пережитого этот последний причал казался залогом более спокойного, хотя и неизвестного, но радужного будущего».

«Для детей 7 января, с помощью французов, на «Алексееве» была устроена елка… Все выглядело празднично, весело. Под ярким январским солнцем большая елка на палубе, мандарины, финики, разные печенья – дар страны, которая встретила нас с улыбкой».

«В России там и здесь вспыхивало сопротивление. Борьба продолжалась еще в Сибири, в водах Дальнего востока… Как доходили новости до наших потерянных берегов?! Знаю только, что под внешним спокойствием монотонного существования сердца переходили от радужных надежд к самому глубокому отчаянию; особенно молодые, одинокие, оторванные от семей. В первые же месяцы было несколько самоубийств: Шейнерт, Бабин, Шереметевский. Двадцатитрехлетний Коля Люц оставил письмо: просил прощения у товарища, что покончил с собой его револьвером».

Броненосец «Георгий Победоносец» в Бизерте. Архивное фото.

На «Георгие»

«Старый броненосец «Георгий Победоносец», ветеран флота Средиземного моря, превратился в конце 1921 года в плавучий город для семей военных. Его предварительно подготовили для более или менее нормальной жизни нескольких сотен человек, главным образом женщин, детей и пожилых людей. Он стоял в канале у самого города, что позволяло нам свободно спускаться на берег».

«Мне помнится, что на «Георгие» было много детей, по крайней мере, вначале. Все, конечно, не могли быть приняты в школу; некоторые были еще слишком малы, другие – 15-16-летние, не могли нагнать пропущенные годы. Остальные были распределены на три класса: детский сад, подготовительный и первый класс гимназии… Иметь школу у себя дома очень удобно. Достаточно двух минут, чтобы подняться по трапу и, пробежав коридор, оказаться в «адмиральском помещении».

«Старый броненосец 1892 года не имел уже больше ничего военного. Все было на нем перестроено, и даже само славное название «Победоносец» превратилось в «Бабоносец».

Что делали эти дамы целыми днями? Конечно, каждая прибирала собственную каюту, мыла посуду и стирала семейное белье, но все должны были принимать участие в «общественных работах». Помню еще, как отбирали горы камешков из чечевицы и каждый день чистили овощи. Рассказывали, что Ольга Парфировна Тихменева, жена начальника штаба, срезала с картошки такую толстую кожуру, что ее пришлось определить на другую работу. В часы обеда и ужина кто-нибудь из семьи становился в очередь перед камбузом».

«Понемногу «Георгий» пустел… Люди, которым удавалось найти работу, уезжали с кораблей. Найти работу, даже скромную, — было жизненным вопросом, на который не всегда находился ответ».

«Публикация Комитета Французской Африки дает в 1922 году следующие строки: «…Требовались главным образом земледельческие рабочие (2050), техники (100), рабочие в рудники (80). Кроме того, около ста женщин устроились гувернантками или прислугами. Эти 2825 русских, которые довольствуются скромным заработком, полностью удовлетворяют своей работой».

«…В 1924-1925 годах только 700 русских людей будут находиться в стране Тунис, из которых 149 – в Бизерте. В 1992 году из них осталась я одна…»

Судьба эскадры

«Русские офицеры прекрасно понимали…, что признание Францией Советского Союза будет иметь последствием возвращение эскадры правительству СССР. В 1924 году становилось все более и более ясно, что это признание не заставит себя долго ждать».

«Надо было покидать корабли, которые представляли для нас последнюю частицу родной земли; на них мы были еще в России.

Но России больше не существовало!

Даже имя ее было стерто с мировой карты. Франция вслед за другими странами, признала СССР…»

«…29 октября в 17.25 Андреевский стяг был для наших отцов спущен навсегда!

Все они сражались в Великую войну; были при спуске флага и порт-артурцы, были и пережившие Цусиму».

«Офицеры сняли военную форму. Мы стали эмигрантами, которых держали в полном неведении о переговорах, касающихся судьбы эскадры…».

«После отъезда комиссии экспертов переговоры продолжались между двумя правительствами. Франция соглашалась передать военные корабли при условии, что Советский Союз признает дореволюционные долги России перед Францией. Переговоры длились годами, так как СССР долги не признавал.

Корабли оставались в Бизерте, и, поскольку советское правительство отказывалось платить за их содержание, Франция постепенно продавала их на слом…»

Православная церковь в Бизерте, построенная русскими моряками-эмигрантами.

Новая жизнь

«Наш домишко состоял из двух комнат и кухни – одна комната следовала за другой; обе проходные – с улицы вход был прямо в столовую, за ней спальня и выход в кухню. Таким образом, во второй комнате было две двери и ни одного окна. Говорить о «столовой» и «спальне» не совсем верно, так как даже если мы и ели только в первой комнате, то спать размещались в обеих. Что касается мебели, то, кроме кроватей, железного стола, скамеек и стульев, ничего другого не было».

«Вставать утром всегда было трудно. Я была старшая, мама работала целый день, а иногда и по вечерам, и времени на домашние заботы нам не хватало. Часто, просыпаясь утром, я вдруг испытывала порыв неудержимой паники перед тем, что мне предстояло сделать за день, и чувство бессилия сделать все хорошо».

«Мы, «русские», без сомнения, должны были стать предметом удивления. Что мог знать маленький бизертский мирок о русской революции и о России вообще?

Те, которые могли поначалу иметь какие-нибудь предвзятые мысли, быстро успокоились. Наши соседи почувствовали в нас людей, так же как и они, живущих по-своему, что в этом городе, возраст которого не превышал и 30 лет, никого не смущало».

«Отчасти мы жили еще в мире, который навсегда покинули, и, возможно, что именно это помогло нам пережить первые годы изгнания. За горькой повседневностью действительности вставали облики милого прошлого. Новогодние и пасхальные визиты, целование руки, страстные споры по вечерам о событиях, информация о которых доходила до нас с разных частей земли, — все это удивляло, конечно, наших бизертских соседей, но нисколько их не беспокоило…»

«Кончался учебный 1925 год, когда заболела наша маленькая Маша. С началом летней жары дизентерия была очень опасной болезнью. В то время ни сульфамиды, ни антибиотики еще не были известны… Я была около Машеньки, когда она перестала дышать. Совсем еще маленький ребенок – ей не было и года!.. Папа сам сделал ей гробик. Он пилил доски около кровати, на которой она лежала, и слезы текли у него по лицу…»

«Русская колония в Бизерте в конце двадцатых годов была еще достаточно многочисленна, чтобы содержать священника. Была снята квартира на рю д’Анжу для отца Ионникия Полетаева, где одна из комнат служила нам церковью.

По субботам вечером мы ходили на Всенощную, а в воскресенье утром – на Литургию. Как всегда, жизнь вокруг церкви нас очень объединяла…»

«Пасху ожидали, готовились, праздновали все с той же торжественностью. Еще в течение многих лет будут жить традиции. Так обычаи, перенесенные из другого века, из другого мира, приспосабливались к более чем скромным условиям нашего существования».

«В Бизерте конца двадцатых годов русские не были больше иностранцами. Их можно было встретить везде: на общественных работах и в морском ведомстве, в аптеке, в кондитерских, кассирами и счетоводами в бюро».

Прощай, детство!

«Среда, 5 сентября 1928 года. Мне 16 лет. Среди подарков – маленький флакон духов «Quelgues Fleurs» Houbigant., который по традиции можно было дарить барышне. До 16 лет душиться не полагалось.

Учебный год 1828/29 начался 1 октября. Я приготовляла в школе Лакор диплом Brevet Elementaire (диплом, дающий право преподавать в младших классах). Никогда я так много не занималась… Экзамен держали в городе Тунис, в школе Поль Камбон. Результаты давали по оценкам, и я оказалась первой, а второй была моя подруга Эмма Ситбон».

«Не имея французского гражданства, я не могла думать о преподавании в государственных учреждениях… Мне было семнадцать лет, когда я начала давать частные уроки. Моей первой ученицей в Бизерте была Марсель Гэона, родители которой держали «Гранд Ориент Отель».

«Очень скоро я приобрела других учеников; многие, переходя в следующий класс, просили меня продолжить следить за их учением. Так, постепенно, переходя с ними из класса в класс, я осваивалась со своей профессией… Из года в год в течение долгих лет очень много учеников пройдут через мои руки.

Бизертяне хорошо знают мой адрес, и улица Пьера Кюри им больше напоминает об их скромном репетиторе, чем об известном ученом. Бывшие ученики будут посылать ко мне своих детей. Так, тридцать лет спустя после начала моей карьеры с маленькой Марсель, я следила за занятиями ее сына и ее дочери».

«В те годы в Тунисе не было высшего образования. Зажиточные родители посылали детей учиться во Францию или Италию… Надо было думать о высшем образовании вне Туниса. Немыслимо не продолжать учиться!..

Франция оплачивала образование своим будущим чиновникам – что вполне нормально. Но, не имея французского гражданства, я была лишена возможности продолжить образование с наименьшими затратами. Никто не мешал мне просить французское гражданство; я была свободна в выборе. Я это не сделала и несу за это полную ответственность».

Русские могилы на кладбище Бизерты.

Последний свидетель

«В связи с политическими течениями в арабских кругах, готовящих освобождение от протектората Франции, французское правительство потребовало, чтобы все служащие в правительственных учреждениях приняли французское гражданство… Сама постановка вопроса была облечена в недопустимую принудительную форму: натурализация или увольнение. Мои родители не могли с этим согласиться, и папа потерял работу».

«Русские бизертяне постепенно влились в жизнь города. Я вышла замуж в 1935 году, и мои трое детей родились в Бизерте».

«В эти, уже далекие, тридцатые годы для тунисских беженцев жизнь, как всегда, была тесно связана с церковью. Проданные на слом корабли были еще у всех на уме. Так зародилась у моряков мысль построить часовню в память последней эскадре под Андреевским флагом… Комитет обратился ко всем русским в изгнании, и в особенности к бывшим бизертянам, призывая их помочь построить памятник последним черноморским кораблям.

Постройка началась в 1937 году, закончилась до войны 1939 года, но храм очень пострадал от бомбардировок 1942-го. И после окончания войны было новое воззвание к русским людям…»

«В 1956 году страна Тунис обрела независимость… Большинство русских имело французское гражданство, их перевели на работу во Францию; из русской колонии остались только две семьи в Бизерте и несколько пожилых людей в Тунисе»

«В декабре 1983 года в Тунисе в одиночестве умирала последняя из Брилевых – вдова капитана 2-го ранга Вадима Андреевича Брилева…

Я поехала навестить ее незадолго до кончины. Когда я вошла в слабо освещенную комнату, мне показалось, что она в бессознательном состоянии: столько безразличия было в ее отрешенности. Возможно, случайно ее усталый взгляд встретился с моим. Она меня тотчас узнала.

Она знала, что я приехала из Бизерты, но для нее это была Бизерта двадцатых годов, а я – восьмилетней девочкой.

-Ты приехала из Севастополя?! – воскликнула она радостно.

Я не пыталась ее поправить. Для нее «Севастополь-Бизерта» было одним целым: два города, слившиеся воедино…

И она добавила с какой-то неожиданной сдержанной страстью:

-Если бы ты знала, как мне туда хочется!..»

«Годы шли. Опустела церковь. Люди ушли, и стерлись их имена на могильных плитах.

Когда в 1985 году скончался Ваня Иловайский и его жена Евгения Сергеевна уехала к дочери во Францию, я принесла домой картонку с церковными бумагами, которые они мне оставили. Эта небольшая картонка была все, что осталось от нашего прошлого, и это прошлое было поручено мне. Из нескольких тысяч русских людей, лишившихся Родины и прибывших в 1920 году в Бизерту, осталась теперь в Тунисе я одна… последний свидетель!»

Возвращение

«Побывать в России – недоступная мечта. С моим эмигрантским паспортом моя страна для меня закрыта…»

«В конце семидесятых – начале восьмидесятых годов в Бизерте появились семьи, в которых «даже дети» говорили по-русски. Некоторые из моих бывших учеников – тунисцы, окончившие университет в Союзе, пришли представить мне своих русских жен… Очень быстро завязались дружеские отношения: нормальные – с русско-тунисскими семьями, более осторожные – с русскими. Знакомство со мной могло им навредить: уезжающим работать за границу давались инструкции избегать сношений с жителями страны, кем бы они ни были, а тем паче с эмигрантскими кругами – «чтобы не было провокаций».

«Для меня лично с 1987 года началась новая жизнь. В феврале появились первые журналисты, посланные ко мне советским Культурным центром. Это было мое первое интервью. Впоследствии будет много других: о послереволюционных годах и о приходе эскадры в Бизерту – событиях, почти совсем неизвестных в России».

«В мае 1988 года группа писателей и историков с уважением и симпатией расспрашивала меня об отъезде из России. Совершенно случайно в это время в Тунисе был представитель Женевского комитета по делам беженцев. Он заметил тот интерес, который проявляют ко мне мои соотечественники, и предложил мне то, о чем я не могла и мечтать:

-Хотите, я помогу вам посетить Россию?»

«Кандидат экономических наук, доцент МГИМО Сергей Владимирович Жданов в «Советской культуре» 11 марта 1989 года опубликовал статью «Сквозь пелену времен»… В новогодних пожеланиях Сергей Владимирович писал мне: «Вас знают теперь на Вашей Родине; тысячи людей Вас любят и уважают».

Нет, мои соотечественники меня не знали! Во мне они любили наше общее прошлое. Они были мне благодарны за то, что я его знала, любила и хранила. И эту благодарность они мне выражали в трогательных письмах со всех концов Великой Руси».

«Каждый день новые письма приносили мне самые неожиданные новости. Организации моряков из Минска, Одессы, Средней Азии интересовались моими скромными архивами об истории флота; собирались приехать ремонтировать церковь в Бизерте… Марки на конвертах – где они только их находили! – были подобраны мне на радость: портреты наших знаменитых адмиралов…

Я не имела еще ответа от тунисских властей, не знала, смогу ли поехать в Россию, но Россия сама доходила до меня, с каждым днем все ближе и ближе».

Встреча с Россией

«4 июля 1990 года. Среда – день еженедельного самолета в Москву… В 13 часов 45 минут вылетаем… После остановки в Будапеште сколько времени надо еще лететь, чтобы небо, поля и леса внизу стали Россией? Лучше не думать!

Радость может быть скорбной.

Не думать о родителях! Они не дожили.

Всему приходит свое время.

Всему… но не для всех.»

«Встреча с Россией! Вероятно, меня не раз будут спрашивать, что я в ней нашла, какие мои впечатления… и я ничего не смогу ответить на непонятный для меня вопрос.

Я не еду осматривать мою страну. Я еду ей навстречу после долгого отсутствия, но я ее знаю хорошо; мы от нее не отказались, не забыли ее… не покинули.

«С четверга 5-го по понедельник 9-го мы в Москве… С первого же дня мы приняты в Даниловом монастыре Владыкой Владимиром, представителем связей с заграницей при Митрополите Кирилле. Я могу изложить ему положение наших церквей и уверить, что всякая возможная с его стороны помощь не может рассматриваться как вмешательство в синодальные дела…»

«…На Красной площади время приостановилось – все живет ожиданием. С одной стороны, Василий Блаженный и Красная площадь, богатая историей русского народа; с другой – фигура Ленина, политическая цель которого так чужда характеру национальной культуры».

«Во вторник 10 июля, в полночь, мы садимся на поезд в Петербург.

Здесь начинается мое паломничество в прошлое моих родителей и мое собственное счастливое детство на берегу Балтийского моря».

«Алла нашла адрес, помеченный у меня на фотографии от весны 1917 года: в окне большого дома бабушка, мама и я… До сих пор дом еще стоит, все под тем же номером… Мы поднимаемся по лестнице, никого не встречая, везде царит полная тишина. Вот и номер 13. Я знаю, что находится за дверью, но на звонок никто не открывает… На улице я поднимаю глаза к окну… Окно на уголок моего детства остается закрытым.

Может, так и лучше!

Встреча с прошлым требует особой, обоюдной готовности…»

И снова Рубежное

«Четверг 19 июля 1990 года. Мы летим в маленьком самолетике, как в закрытой железной коробке, и еще живее всплывают мои детские воспоминания о наших с мамой путешествиях через всю Россию – пролетающие за окном цветущие просторы полей, бег деревьев по склонам гор, веселое оживление уезжающих...»

«Мы уже у Лисичанска, и, как в тот июльский день 1918 года, стоим на маленькой станции Насветевич. Имя все то же – большими черными буквами, только буква «е» вместо буквы «ять» в слоге «свет». Ничего не изменилось. Пустынная тропа поднимается между кустарником к моему затерянному царству».

«Мы идем теперь по направлению к школе № 5, построенной на месте барского дома. По все вероятности, этой дорогой мы проезжали с вокзала на лошадях…»

«Мы в пригороде Лисичанска – это уже не город: спокойные улицы, дачи с садиками, цветущая зелень… Вдруг на повороте улицы доска: «Рубежная». Дорога расширяется к большому белому зданию в несколько этажей; постройка следует контурам старого фундамента.

Перед фасадом пусто.

Маленькие приветливые домики заменили кухню, курятник, хлев и конюшню. Ничего не осталось от Круглого сада, где дядя Мирон выращивал разные сорта фруктов, но все это не искажает природу, и память продолжает жить…

От волнения не знаю, откуда у меня столько цветов… У порога дома стоят старожилы.

Еще крепкая пожилая женщина с правильными чертами лица широко открывает мне свои объятия: «Ведь вы Нака?» — спрашивает она, называя меня именем, известным только людям, знавшим меня совсем маленьким ребенком. Это Наталья Михайловна Адамович, семья которой больше сотни лет работала в усадьбе.

Сколько у нас с ней общих воспоминаний.

-А Анна Петровна? А Михаил Иванович? А Наташа?..

Сколько мы можем друг другу рассказать! Но нас ждут».

«Суховатый, седой мужчина, которого я давно заметила, так как ему не сиделось на месте, просит слова и несколько смущенно объясняет:

-Когда надо было строить школу, выбрали место, где стоял дом, потому что уже точно было известно, что под ним нет каменного угля.

Оратор сам выглядел неудовлетворенным своим объяснением и очень меня растрогал, поднеся мне в подарок большую картину с видом Донца и новым школьным зданием вдали:

-А вы будете видеть на его месте старый дом усадьбы.

Как объяснить окружающим, что я не жду ничего другого, кроме встречи с милым прошлым, и что благодаря их приему я знаю теперь, что на земле есть уголок, где я никогда не буду чужой?!»

Александр Харченко.

Добавить комментарий

Добавлять комментарии могут только зарегистрированные и авторизованные пользователи. Комментарий появится после проверки администратором сайта.

97